Жанр тревелога в литературе 20 века на примере романа теру «по рельсам, поперек континентов»

Книга По рельсам, поперек континентов. Все четыре стороны. Книга 1. Содержание – Вьетнам, 1973 год. Пассажирский поезд Хюэ-Дананг

Подъезды к виадуку охраняли часовые с винтовками; они морщились: хлипкие будки насквозь продувал ветер, а дождь все моросил. Я спросил У Сит Айя, можно ли мне высунуться из окна. Он сказал, что не возражает — «но не падайте».

Колеса вагонов постукивали на стыках, потоки воды, которая лилась с вагонов, спугивали птиц с гнезд на тысячефутовой глубине под нами.

Вообще-то от холода я приуныл, да и по дороге не происходило ничего интересного, но тут я воспрял духом: едешь по длинному мосту под дождем, от обрыва к обрыву, а внизу, в глубокой впадине, джунгли и широко разлившаяся река, зычная благодаря муссону, и локомотив то и дело свистит, и эхо катится по ущелью до самого Китая…

Обратите внимание

Начались туннели. Это были по сути пещеры, пропахшие пометом летучих мышей и сырой листвой; в полумраке различались лишь блестящие струи воды, стекающие со стен, да загадочные ночные цветы, растущие среди фонтанообразных лишайников в причудливых расщелинах. Когда мы выехали из последнего туннеля, виадук Гоктейк остался далеко позади.

Для меня поездка заканчивалась в Наунг-Пенге, до которого оставался еще час езды без остановок. Этот населенный пункт оказался скоплением деревянных домишек и каких-то хижин с травяными крышами. В одной — «буфете» — можно было перекусить. Внутри стоял длинный стол, а на нем — супницы с желто-зеленым варевом.

Бирманцы, слишком легко одетые для столь холодного климата, грелись у жаровен, на которых варился в котелках рис.

Ни дать ни взять — полевая кухня какого-то монгольского племени, отступающего после ужасной битвы: стряпухами тут работали старые, чернозубые китаянки, а посетители принадлежали к той породе людей, в чьих жилах бирманская кровь смешана с китайской в самых разных пропорциях.

Их национальная принадлежность угадывается лишь по одежде: один в саронге, другой в брюках, у кого-то на голове просто-таки зонтик — шляпа, которые носят китайские кули, на другом разбухшая от воды, потерявшая форму шерстяная шапка.

Поварихи накладывали варево на большие пальмовые листья и шлепали сверху пригоршню риса; путники ели это, запивая горячим жидким чаем. Дождь барабанил по крыше и с хлюпаньем падал в грязь; к поезду бежали бирманцы. Они несли гроздья кур, столь плотно связанных вместе, что эта живность походила скорее на причудливые поделки народных мастеров. Я купил за два цента сигару, нашел у жаровни свободный табурет, да так и просидел на нем, покуривая, пока не пришел следующий поезд.

Поезд на Лашио, с которого я сошел в Наунг-Пенге, отправился в путь лишь после того, как прибыл «обратный» поезд из Лашио.

Вооруженный конвой из Маймио и совсем уже тяжеловооруженный конвой из Лашио пересели с поезда на поезд, чтобы вернуться в пункт, из которого выехали утром.

Важно

Я подметил, что в обоих составах головной вагон представлял собой этакий бронированный фургон — стальной ящик с амбразурами, простой до схематичности, точно танк с детского рисунка. Но броневагон пустовал: все солдаты ехали в хвосте, девятью вагонами дальше.

Как они будут отбиваться в случае обстрела, как проберутся в голову поезда за восемьдесят ярдов, я так и не понял, да и У Сит Ай разъяснять не стал. Зато почему солдаты не ездят в броневагоне, было ясно — чтобы не мучиться: там душно, жестко и темно, вместо окон узкие бойницы…

В Маймио мы вернулись быстро — ведь почти на всем протяжении пути ехали под уклон. На всех маленьких станциях нам к поезду приносили еду.

У Сиг Ай объяснил, что солдаты заказывают ее заранее по телеграфу: и верно, на самом захудалом полустанке, едва поезд подходил к платформе, к нему подбегал мальчишка и, не смахивая с лица дождевых капель, с поклоном передавал в дверь вагона с солдатами узелок с едой.

Ближе к Маймио солдаты заказали по телеграфу цветы, и по прибытии все поголовно вышли на перрон с пятнами от карри на гимнастерках, с бетелевыми кляпами во рту и с букетами цветов, с которыми обращались бережнее, чем с винтовками.

— Можно мне идти? — обратился я к У Сит Айю, гадая, уж не арестуют ли меня за проезд по запретной зоне.

— Вы можете идти, — сказал он с улыбкой. — Но вы больше не должны садиться на поезд до Гоктейка. Если сядете, будут неприятности.

Вьетнам, 1973 год. Пассажирский поезд Хюэ-Дананг

С самолета серые, тусклые, ничего не отражающие воды Южно-Китайского моря казались холодными, как лед; на болотах там и сям зияли пустые могилы — по буддистскому обычаю круглые; а древний город Хюэ, былая столица, утопал в снегах, наполовину погребенный под сугробами. Но то был не снег, а мокрый песок; круглые могилы на поверку оказались воронками от бомб.

Хюэ выглядел престранно. В Сайгоне на каждом шагу попадались укрепления с колючей проволокой, но разрушений было мало; в Бьен Хоа я увидел разбомбленные дома; в Кан Тхо рассказывали, что на дорогах засады, а больница была переполнена ранеными.

Но в Хюэ я увидел войну воочию и ощутил ее запах: грязные, разбитые танками дороги, люди с узлами, бегущие под дождем, солдаты в бинтах ковыляют по разрушенному городу, утопая по щиколотку в жидкой глине — как-никак сезон муссонов — или целятся в тебя из битком набитого кузова грузовика. В движениях людей какая-то патологическая слаженность.

Совет

Почти все улицы перегорожены колючей проволокой, дома наспех обложены мешками с песком. На следующий день в поезде мой знакомый-американец, которого я тут назову кодовым именем Кобра-1 (он и его жена — Кобра-2 решили за компанию со мной и моим переводчиком Дайэлом прокатиться до Дананга), сказал: «Глядите — ни одного дома без пробоины!».

И верно: в стене каждого здания была хотя бы одна жутковатая расселина — казалось, куски выдирали «с мясом». Все в городе было какое-то темно-бурое и создавало ощущение, что над этими местами грубо надругались: мутные лужи расплескивались все шире, мерзостные пятна напоминали об атаках.

В архитектуре чувствовались следы имперского духа (память о вьетнамских царях и французских колонизаторах), но чувствовалось: надежда на лучшее, которую внушает это изящество, совершенно напрасна.

Кроме того, холод был страшный: от низкого неба веяло студеной сыростью, даже в помещениях висела морось. Читая лекцию в местном университете, я расхаживал вдоль доски, засунув замерзшие руки под мышки.

Университет занимал здание колониальных времен, где раньше находился — надо же! — дорогой магазин торгового дома «Морин бразерз», снабжавший окрестных плантаторов необходимыми товарами, а заодно служивший для них гостиницей, когда они выбирались в город.

В аудитории, где я выступал, прежде была спальня; с балкона, насквозь пробираемый ветром, я увидел запущенный двор, выложенный растрескавшейся плиткой декоративный пруд для рыбы да окна других номеров, закрытые обшарпанными ставнями.

На следующее утро на вокзале в Хюэ крохотный вьетнамец в сером габардиновом костюме и шляпе пирожком подскочил ко мне и потянул меня за руку. «Добро пожаловать в Хюэ, — сказал он. — Ваш вагон готов». Это был начальник станции.

Его предупредили о моем путешествии, и он прицепил к пассажирскому поезду на Дананг один из личных вагонов начальника дороги. Поскольку вьетнамская сеть железных дорог из-за войны распалась на отдельные действующие отрезки, на каждом таком обрывке имеется специальный вагон для начальника.

Обратите внимание

Обычно такой вагон один, но Вьетнамские железные дороги — это шесть не связанных между собой линий, поневоле работающих автономно. Как ранее в Сайгоне, я сел в служебный вагон с тяжелым сердцем, зная, что у меня дрогнет рука, если я хоть раз захочу написать об этих людях что-нибудь нелицеприятное.

Сидя в своем пустом купе в пустом вагоне, я чувствовал себя негодяем и эгоистом: у меня на глазах вьетнамцы выстаивали очередь за билетами, чтобы ехать в толчее и духоте.

Начальник станции поспешил увести меня от кассы («Не требуется!»), но я успел приметить, сколько стоит билет до Дананга — сто сорок три пиастра [31], то есть двадцать пять американских центов. Возможно, нигде больше на свете не проедешь семьдесять пять миль по железной дороге за такие гроши.

Источник: https://www.booklot.org/genre/priklyucheniya/puteshestviya-i-geografiya/book/po-relsam-poperek-kontinentov-vse-chetyire-storonyi-kniga-1/content/3375941-vetnam-1973-god-passajirskiy-poezd-hyuedanang/

Пол Теру – По рельсам, поперек континентов. Все четыре стороны. книга 1

Пол Теру

По рельсам, поперек континентов

«Все четыре стороны», кн. I

Посвящается Энн Теру: без нее я не смог бы совершить ни одного из этих путешествий.

— У моего отца на любой случай была припасена пословица, — заметил гаваец. — Однажды он сказал мне: «Запомни, Каниэла: куда бы ты ни уехал, от себя никуда не денешься».

Больше десяти лет я скитался по Африке, Азии и Европе, но ни разу даже не подумал взяться за книгу путевых очерков.

Этот жанр я всегда недолюбливал: за избыток самовлюбленности, за отсутствие юмора, а еще потому, что слишком многое, на мой вкус, оставалось за пределами повествования.

Мне казалось, что писатели-путешественники (и писательницы-путешественницы) умалчивают о массе важных вещей, зато непременно стремятся рассказать обо всем, что вообще не заслуживает внимания.

Я терпеть не мог осматривать достопримечательности, а эти писатели только о них и толковали: пирамиды, Тадж-Махал, Ватикан, картины в пункте А, мозаики в пункте Б… Наступила эпоха массового туризма, когда все ездили смотреть одно и то же, а авторы путевых очерков, соответственно, об одном и том же писали. (Учтите, я имею в виду период с начала 60-х по первую треть 70-х.)

Путевые очерки были скучнейшим чтением. Сочиняли их зануды для таких же зануд.

Воображаю: какой-нибудь замухрышка в мягких шлепанцах переворачивает страницы, то и дело слюнявя палец, а потом, заложив книгу своим читательским билетом, заявляет: «О, я-то путешествую сидя у камина!» Что касается авторов, то в них меня раздражало нежелание упоминать о моментах, когда ими завладевало отчаяние, похоть или панический страх. В книгах не упоминается, как писатель наорал на таксиста, или как переспал с кем-то из местных, или как дрых до полудня, проспав все царство. А чем они питались? Что читали, коротая время в пути? И каковы в чужих землях сортиры? На своем веку я достаточно поездил, чтобы уяснить: путешествие как минимум наполовину состоит из ожидания и неприятностей. Автобусы ломаются, портье хамят, торговцы на рынках так и норовят обмишулить. Правда о путешествиях неожиданна и неказиста. Писать о ней решаются немногие.

Время от времени натыкаешься на эту правду в отдельных книгах — в эпизоде «Ярлыков» Ивлина Во, когда автора путают с его братом Алеком, или у Найпола, когда он пытается поступать великодушно, но тут же раздражается, в «Территории тьмы»[1] — книге весьма информативной, безупречно выстроенной, выстраданной, написанной с фантазией, но все-таки чересчур субъективной. Или у Троллопа в его очерках «Вест-Индия и континентальные владения Испании», если брать юмор и диалоги.

Важно

О том, как надо и как не надо писать путевые очерки, хорошо сказано в романе, который, казалось бы, совсем о другом — у Набокова в «Смехе в темноте».

Один из персонажей говорит: «Беллетрист толкует, например, об Индии, где вот я никогда не бывал, и только от него и слышно, что о баядерках, охоте на тигров, факирах, бетеле, змеях — все это очень напряженно, очень прямо, сплошная, одним словом, тайна Востока, — но что же получается? Получается то, что никакой Индии я перед собой не вижу, а только чувствую воспаление надкостницы от всех этих восточных сладостей. Иной же беллетрист говорит всего два слова об Индии: я выставил на ночь мокрые сапоги, а утром на них уже вырос голубой лес (плесень, сударыня, — объяснил он Дорианне, которая поднимала одну бровь), — и сразу Индия для меня как живая, — остальное я уж сам воображу».

Читайте также:  Огэ: аргументы к сочинению «что такое сила духа?»

Путевые очерки хороши, когда описываются немудрящие бытовые подробности.

Чрезвычайно важно и само путешествие — надо выбрать правильный маршрут. Очень многие из прочитанных мной путевых очерков выросли из блужданий по какому-то большому городу или небольшой стране — «Мое открытие Португалии» и всякое такое.

Но разве ж это путешествия? Просто разновидность оседлости, с которой я давно знаком по собственному опыту — я ведь успел пожить в Малави, в Уганде, в Сингапуре и в Англии.

Поселяешься где-то надолго, и жизнь входит в колею: у меня была работа и местные водительские права, каждую субботу я ходил по магазинам — но и не думал писать обо всем этом «путевые очерки».

Понятие «путешествие» предполагает движение и поиски истины: стараешься все перепробовать, отдаешься впечатлениям, а потом делишься приобретенным опытом. Вдобавок мне казалось, что с появлением телевидения «певцы достопримечательностей» все равно остались не у дел.

Я полагал, что для приобретения верных впечатлений главное — верный путь: лучший маршрут и стопроцентно соответствующий ему способ передвижения. В культуру непременно надо окунуться с головой: долго-долго ехать по захолустью, а не перелетать на самолете из одного крупного города в другой: такие перелеты, по мне, вообще за путешествие нельзя считать.

Путевые очерки, которые мне нравились, ломали стереотипы жанра. Я имею в виду не только Троллопа с Найполом, но и «Аэрокондиционированный кошмар» Генри Миллера (по Штатам от побережья до побережья на автомобиле) или «По экватору» Марка Твена (лекционный тур вокруг света).

Совет

Мне захотелось написать книгу о череде длительных переездов по железной дороге, но куда лучше направиться?

Всем этим размышлениям я предавался осенью 1972 года, когда в течение семестра преподавал в Виргинском университете. Тогда я работал над романом «Черный дом» и дожидался выхода в свет «Святого Джека». В те времена я приступал к написанию новой книги, едва закончив предыдущую. Моя жена Энн жила с детьми в Лондоне.

Она работала — и, надо сказать, очень неплохо зарабатывала, — но я продолжал чувствовать себя единственным кормильцем семьи и казниться, что приношу в дом слишком мало денег. Аванс за «Святого Джека» от британского издателя составил примерно пятьсот долларов. За «Черный дом», как я отлично сознавал, заплатят ненамного больше.

«А дальше что?» — постоянно вопрошал я.

О финансовых вопросах говорить в приличном обществе не принято, но именно они побудили меня впервые в жизни взяться за путевые заметки. Просто деньги понадобились, вот и все.

Когда в разговоре со своей американской редакторшей я обмолвился, что мог бы написать нечто в этом роде, она пришла в восторг. «Мы вам дадим аванс» сказала она. На такой ранней стадии мне еще ни разу авансов не платили.

Обычно я писал книгу, отдавал в издательство и только тогда получал деньги; я никогда не требовал — да мне и не предлагали — аванса за еще не написанную книгу или хотя бы заключения договора.[2]

Так уж заведено: только после того, как тебе задают конкретные вопросы, начинаешь четко формулировать для себя собственные намерения и планы.

Я предполагал, что будущие путевые очерки будут иметь какое-то отношение к железной дороге, но понятия не имел, куда мне хочется отправиться, — главное, чтобы ехать пришлось долго.

Обратите внимание

В моей голове уже существовал смутный образ будущей книги: большой объем, множество персонажей, уйма диалогов и ни единой достопримечательности. Но расспросы редакторши заставили меня все как следует обдумать, и я решил — пусть это будет «Путешествие поездом по Азии».

Я решил стартовать в Лондоне и обязательно прокатиться на «Восточном экспрессе»; заглянув в атлас, увидел, что могу продолжать путь и дальше: через Турцию попасть в Иран и там, после короткого автобусного переезда по Белуджистану, в городе Захедане снова сесть на поезд, попасть в Пакистан и на местных поездах объездить всю Азию.

Источник: https://libking.ru/books/adv-/adv-geo/390864-pol-teru-po-relsam-poperek-kontinentov-vse-chetyre-storony-kniga-1.html

Читать онлайн «По рельсам, поперек континентов. Все четыре стороны. книга 1», авторов Силакова Светлана Владимировна и Теру Пол Эдвард

Когда-то в молодости я работал в Большом Спиридоньевском переулке и часто любовался стильно-экзотическим зданием на соседней улице Алексея Толстого — настоящим итальянским палаццо, по верху которого бежали латинские буквы: Gabriel Tarassoff, — там находилось польское посольство.

Позже я узнал, что этот дом, построенный Иваном Владиславовичем Жолтовским в 1912 году для очень богатого купца (торговца текстилем) Гавриила Тарасова, действительно представляет собой почти точную копию палаццо Тьене, возведенного Андреа Палладио в Виченце еще в XVI веке (Жолтовский любил говорить: «Я по крайней мере знаю, у кого что украсть, а молодые [архитекторы] и того не умеют»). Каково же было мое изумление, когда позже я узнал, что итальянский дворец на Спиридоновке принадлежал семейству Тарасовых, один из отпрысков которого — всем известный член Французской академии и лауреат Гонкуровской премии Анри Труайя.

Впрочем, все по порядку. Будущий французский лауреат и академик Леон (Лев) Тарасов родился 1(14) ноября 1911 года в Москве в особняке у Никитских Ворот, на углу Скатертного и Медвежьего переулков (палаццо на Спиридоновке тогда еще только строилось). А дальше начинаются сплошные загадки.

В любом современном справочнике можно прочесть, что Анри Труайя — французский писатель русского происхождения. Но вот только что появилась в русском переводе подробнейшая автобиография писателя — «Моя столь длинная дорога» (М.: Эксмо, 2005), написанная в форме бесед с французской журналисткой М.

Шавардес, и из нее мы с удивлением узнали, что по происхождению Льва Тарасова как раз русским-то вроде и не назовешь. В самом деле, по отцу он черкес-гай, то есть черкес-христианин. Его предка звали Торос, и царские чиновники подарили ему русифицированную фамилию Тарасов. Родом он был из Армавира, тогда черкесско-армянской крепости, а точнее — большого аула.

Отца Льва Тарасова звали Аслан, в доме все говорили по-черкесски. В Екатеринодаре (ныне Краснодар) Аслан Тарасов встретил красавицу Лидию Абессаломову, и эта встреча решила его судьбу. Лидия по матери была немка, по отцу же — армяно-грузинского происхождения. Вот мы и докопались до армянских корней Льва Аслановича Тарасова, будущего Анри Труайя.

А как же с русским происхождением? Очень просто: Россия была гигантской многонациональной империей, в богатой московской семье Тарасовых Лев получил русское образование, хотя французская гувернантка (впрочем, родом из Швейцарии) с самого нежного возраста также участвовала в его воспитании.

Важно

Попав во Францию, кем же должен был стать черкесско-армянско-грузинско-немецкий Лев Асланович Тарасов? Разумеется, русским. Так что по большому счету справочники все-таки правы. Ни черкесского, ни армянского языка Лев Тарасов не знал и не знает. Зато русский и французский стали для него двумя родными языками.

Журналистка М. Шавардес спросила его: мог бы он писать на родном, русском языке? Он ответил: «Я мог бы написать по-русски письмо, но мне было бы чрезвычайно трудно написать по-русски книгу.

Для этого мне нужно было бы долго жить в России, погрузиться в саму атмосферу языка, выработать свой собственный словарь, найти собственный ритм, словом, заново научиться ремеслу писателя. Нет, я только французский писатель».

Но несколькими строками ранее «только французский писатель» делает поразительно интересное наблюдение над особенностями русского языка: «Сравнивая французский язык с русским, я прихожу к выводу, что слова русского языка гораздо теснее связаны с предметом.

Когда я произношу многие русские слова, образ предмета тотчас с какой-то жизнеутверждающей силой возникает в моем сознании. Русский язык — простой, сочный… тогда как французский отшлифован веками употребления.

Французский, кроме того, язык более абстрактный, и чтобы добиться выразительности на этом языке, я не могу довольствоваться обычным словом, как я сделал бы это по-русски, часто мне приходится подбирать к обычному слову эпитет, который усилил бы его воздействие». Иначе говоря, в русском языке эпитет как бы вплавлен в само слово, и это слово не требует другого для усиления выразительности. Драгоценное признание!

Льву Тарасову было девять лет, когда в 1920 году его родители, после многих испытаний и приключений, выбрались из России и через Константинополь попали во Францию.

К этому времени Лев знал французский язык не хуже русского и после лицея поступил на юридический факультет Сорбоннского университета, который и закончил в 1933 году.

Совет

Уже в 1935-м вышел первый его роман «Обманчивый свет» (русский перевод вышел в Ленинграде в 1989 году), а в 1938-м его третий роман «Паук» получил высшую литературную премию Франции — Гонкуровскую. Так в 27 лет Анри Труайя стал литературной знаменитостью.

Роман «Паук» написан в традициях Достоевского: холодный эгоцентрик-литератор подчиняет своей власти трех своих сестер, выдает их замуж за ненавистных для них торговцев и в конце концов кончает с собой, чтобы даже посмертно приковать их к своей особе чувством вины за его несложившуюся жизнь.

После этой книги Труайя был в замешательстве. Как повторить успех «Паука»? И тут пришла спасительная идея: можно ведь написать не роман, а книгу документального, биографического жанра.

Так появился «Достоевский» (1940), за которым последовали «Пушкин», «Странная судьба Лермонтова», «Николай Гоголь», «Лев Толстой», «Максим Горький» и даже «Марина Цветаева». Все эти книги теперь переведены на русский язык.

Не менее внушителен и список биографий Анри Труайя, посвященных русским царям и деятелям русской истории: «Иван Грозный», «Петр Великий», «Екатерина II», «Николай I», «Александр II», «Николай II», «Распутин». Все эти книги тоже переведены на русский язык (главным образом в московском издательстве «Эксмо»).

Поразительно, что за 85 лет своей эмиграции писатель ни разу не побывал на родине, хотя за последние 20 лет, наверное, никаких внешних препятствий для этого не было. Наверное, были тому какие-то внутренние причины. Зато в книгах своих Труайя постоянно пребывает на родине.

Одна из них даже называется «Повседневная жизнь в России во времена последнего царя» (1959). Писатель нашел необычную форму для своего повествования: придумал некоего вполне ординарного француза Жана Русселя, который отправляется в загадочную для него Россию в 1902 году.

Отдельные главы рассказывают о православной церкви, царе и его окружении, суде и армии, крестьянах и рабочих, трактирах и ночлежках. Три главы посвящены регионам: Нижний Новгород и Макарьевская ярмарка, Волга и «Сто ликов Москвы». Книга вышла в парижском издательстве «Ашетт» в популярной серии «Повседневная жизнь», многие выпуски которой в переводе на русский продолжают выходить в издательстве «Молодая гвардия».

Обратите внимание

Имеют ли биографические книги Анри Труайя научную ценность, вводят ли они в оборот новые, неизвестные ранее даже специалистам материалы? Безусловно. Это относится особенно к тем биографиям, для которых в архивах Франции можно отыскать немало документов. Приведу только один пример.

В 1946 году вышла биография Пушкина, принадлежащая перу Анри Труайя. Автор изучил семейный архив Дантесов в городе Сультсе (Франция) и нашел там неизданные письма Жоржа Дантеса к своему приемному отцу Геккерену. В одном из них Дантес пишет: «Сейчас у меня роман с самой красивой женщиной Петербурга.

Она отвечает мне полной взаимностью, но муж безумно ревнив». Первоначально эти несколько слов о взаимности повергли в настоящее смятение пушкинистов Франции и России. Правда, к чести наших исследователей, надо сказать, что уже через три-четыре года письма были переведены и изданы в Москве в одном из серьезных научных сборников — «Звенья».

Разумеется, много нового исторического материала и в биографиях Александра II, и в биографии Ивана Сергеевича Тургенева.

Но пора обратиться и к нашему изданию биографии Бодлера. Она вышла в издательстве «Фламмарион» в 1994 году. Пожалуй, это будет первая подробная биография великого поэта на русском языке.

Читая ее, невольно вспоминаешь бесконечно грустную историю последних лет жизни Пушкина: вечное отсутствие денег, растущие долги, неудачи в литературных и издательских начинаниях… Если бы только Бодлер мог знать, что в XX веке он станет одним из самых влиятельных поэтов не только Франции, но и всей Европы! Русский символизм, например, немыслим без Бодлера, в частности без его программного сонета «Соответствия».

Читайте также:  4 сочинения на тему «моё любимое время года»

Что, собственно, совершил Бодлер? Он впервые в Европе показал и доказал, что можно создавать поэзию, находясь внутри технизированной и насквозь коммерциализированной цивилизации. Конечно, это уже совсем другие стихи. Не случайно Виктор Гюго сказал, что Бодлер создает «новый трепет». Сам Бодлер назвал эти стихи «Цветами зла».

В свое время Жан Поль Сартр провозгласил Стефана Малларме величайшим поэтом, которого создала Франция. Но сам Малларме говорил, что начал там, где кончил Бодлер, то есть продолжил его путь. Более того, из биографии Малларме мы знаем, что родители будущего поэта дважды отнимали у юноши «неприличную» книгу стихов Бодлера.

Важно

Напрасно: юный Стефан нашел третий экземпляр «Цветов зла» и не просто «усвоил» его, а заучил наизусть. Бодлер перевел на поэтический язык все прозаические рассказы Эдгара По — Малларме перевел все стихи великого американца, — правда, честной французской прозой, не дерзнув на стихотворное переложение обожаемого поэта.

Из книги Анри Труайя читатель узнает много нового о Бодлере.

Например, я со студенческих лет помню почти наизусть «Альбатрос» Бодлера и, пожалуй, догадывался, что Бодлер мог видеть альбатросов во время знаменитого своего путешествия на остров Маврикий в Индийском океане.

Но только из книги Труайя узнал, что все описанные в сонете издевательства матросов над раненым альбатросом поэт видел своими глазами на п …

Источник: https://knigogid.ru/books/230945-po-relsam-poperek-kontinentov-vse-chetyre-storony-kniga-1/toread

По рельсам, поперек континентов. Все четыре стороны. книга 1

Ньюйоркцы ругают свое метро почем зря — клянутся, что люто его ненавидят, уверяют, что дико его боятся, вздыхают: «Ох, когда же оно обанкротится?» Туристы полагают, что метрополитен — лишь одна из опасных сторон страшной нью-йоркской жизни (если, конечно, вообще догадываются о его существовании).

А от местных часто слышишь: «Да я туда уже сто лет не спускался».

И даже те, кто пользуется этим видом транспорта, единодушно уверены, что над пассажирами подземки особенно властно проклятие первородного греха, а отчаяние одолевает их чаще — в общем, вспоминаются рефрены наподобие «О мрак, мрак, мрак, все они уходят в мрак…»

Строго говоря, нью-йоркское метро — не совсем «подземка»: более половины путей вознесены над уровнем земли — они идут по специальным насыпям или эстакадам. Но кто из тех, кто бывал в метро недавно, назовет его официальным именем — «The Rapid Transit»? Некоторых поездов можно прождать очень долго, и, как в «Ист-Коукере» Т. С. Элиота, частенько

«Когда поезд подземки стоит слишком долго меж станций — Поднимается гомон и медленно гаснет в безмолвье, И в каждом лице все отчетливее опустошенность Сменяется страхом, что не о чем думать…»

Вдобавок вид у нью-йоркской подземки устрашающий. На ее дряхлом лице живого места нет — все исписано, все размалевано.

Те, кто на метро не ездит, носа туда не сует и вообще в этом виде транспорта не нуждается, называют такие никчемные рисунки народным искусством или протестом против серого однообразия мегаполиса, восхваляют пачкунов, которые их малюют, за великолепное чувство цвета.

Брехня! Граффити — сплошная халтура, вандализм и мерзость, а те, кто их превозносит, либо озлоблены на весь мир, либо ленятся как следует задуматься. Граффити настолько повсеместны и ужасны, что кажутся плодами какой-то сверхмасштабной программы «поддержки современного искусства». Подземка испакощена вандалами из конца в конец.

Воняет в ней так, что хочется надеть на нос прищепку, а шум в буквальном смысле рвет барабанные перепонки. А как там с безопасностью? Спросите любого, и он скажет, что каждый день в метро происходит в среднем по два убийства (что, впрочем, неправда). Преисподняя, она и есть преисподняя, говорят люди.

Совет

Чтобы разобраться, какова подземка в реальности, кого возят ее вагоны, кто находит в ней свою смерть, надо немало на ней поездить.

При ближайшем знакомстве нью-йоркское метро не перестает удивлять. Ежедневно оно перевозит три с половиной миллиона человек. За 1981 год жертвами убийств в метро стали тринадцать человек.

Правда, в эту чертовую дюжину не вошли самоубийства (одно в неделю), инциденты со случайным падением людей на рельсы (раз в день) или их «защемлением» (оказывается, пассажиры частенько проваливаются между поездом и платформой).

Да, в метро царит убожество и дикий шум, так что оно ужасно смахивает на смертельный капкан — но на деле безобиднее, чем кажется. Но его пассажиры все равно пугливо озираются, держатся скованно.

Как это не похоже на атмосферу в вагонах сети BART в Сан-Франциско, где все вокруг постоянно обмениваются репликами: «А я на свадьбу отца еду», «А я — посидеть с мамиными детьми», «А я на свидание с бойфрендом моей невесты». В Нью-Йорке подземка — обитель серьезности: дребезжащие вагоны, безмолвные пассажиры, изредка слышится вскрик.

* * *

Мы стояли на станции «Флашинг-авеню» линии «GG» и обсуждали правила личной безопасности в подземке. Без правил нельзя; метрополитен — все равно что запутанная, изъеденная болезнями кровеносная система. Одни сравнивают его с канализацией, другие, вжав голову в плечи, бурчат: «По кишкам земли движемся». А подозрительных личностей тут полным-полно.

Я сказал: «Наверно, лучше не соваться в вагоны, которые не сообщаются с другими», а мой приятель — он в полиции работает — добавил: «Никогда не выставляйте напоказ дорогие украшения».

В этот самый момент мимо нас прошел мужчина с китайскими монетами, вплетенными в волосы — я имею в виду старинные монеты с отверстием в середине. По меркам старого Шанхая он навесил на себя кругленькую сумму, но снять с него эти украшения удалось бы лишь вместе со скальпом.

Обратите внимание

Я обратил внимание, что одна из женщин на станции явно была сумасшедшая. Она жила в метро, как в Индии люди живут на вокзалах; вокруг нее громоздились замызганные пакеты с пожитками. Нью-йоркские полицейские зовут таких людей «skells» и редко обходятся с ними сурово.

На станции «Хойт-Шмермерхорн», тоже на линии «GG», обитает в подземелье некий «Джеки-волк»; патрульные полицейские приносят ему еду и одежду; на вопрос «Как дела?» он отвечает: «Заявки есть».

Назовите этих людей колоритными персонажами, и они перестанут казаться такими уж жалкими или опасными.

Полоумная старуха с «Флашинг-авеню», о которой я только что упомянул, повторяла: «Я профессиональный медик». Рот у нее был беззубый, а на ногах вместо обуви — пластиковые пакеты. Я все время наблюдал за ней уголком глаза, стараясь держаться подальше.

Днем раньше такая же сумасшедшая старуха подошла ко мне и заверещала: «Я тебя порежу!» Это было на станции «Пелхэм-парквэй» в Бронксе, на линии «IRT-2».

Я выскочил на следующей остановке — «Бронкс-парк-ист», это где зоопарк; впрочем, резонно считать, что в Нью-Йорке зоопарк повсюду.

Тут — пока мы обсуждали правила безопасности — какой-то мусульманин развернул свой молитвенный коврик, расстелил его на платформе и, не чинясь, преклонил колени. Вскоре он уже стоял на четвереньках, призывая Аллаха и восхваляя пророка Мухаммеда. И ничего из ряда вон выходящего в этом не было.

В подземке на каждом шагу можно видеть, как люди молятся, или читают Библию, или впаривают свои религиозные убеждения другим. «Аллилуйя, братья и сестры», — твердит человек, раздающий брошюры на станции «Проспект-авеню» в Бруклине на линии «ВМТ-RR». «Я люблю Иисуса! Раньше я был пьяницей!».

Важно

Мусульмане просят милостыню, Протягивая пассажирам зеленые пластмассовые чашки, или пытаются сбывать какую-то книгу под названием «Классика арабской религиозной мысли».

В Бруклине зимой они одеты так, словно находятся в Джидде, Медине или в пустыне Большой Нефуд: ходят в фесках, рубахах-галабиях и сандалиях.

— И у дверей не садиться, — сказал второй полицейский. Мы продолжали обсуждать правила. — А то влетят, выхватят и выскочат.

Первый полицейский сказал:

— Разумно держаться поближе к машинисту. У него есть телефон. И у кассира в кассовой будке тоже. Ночью не отходите от кассы, пока не подойдет поезд.

— Правда, с кассами свои заморочки…, — заметил второй.

— Пару лет назад малолетки наполнили огнетушитель бензином, поднесли вентиль к окошечку кассы на «Брод-ченнел» и нажали на спуск. Внутри были две женщины; они даже выскочить не успели, как пацаны подожгли бензин. Будка взорвалась как бомба, обе кассирши погибли. А все из мести: один из ихних получил повестку в суд — попался на безбилетном проезде. Статья называется «кража услуг».

Между рельсов тек журчащий ручей — тек вдоль всей платформы, а платформа была длинная. Полное ощущение, что находишься в канализационной штольне: сырость, едкий запах.

Поток струился в сторону станции «Миртл-Уиллоуби Авенюз». А по колее шла крыса. Всего лишь третья, замеченная мной за педелю поездок на метро — зато вдвое крупнее, чем виденные мной доныне.

«Крысы величиной с кошек», — вспомнилось мне.

— Держитесь там, где много народу. Не ходите по безлюдным лестницам. На «Сорок первой стрит» и на «Сорок третьей» лестницы обычно безлюдны, зато на «Сорок-второй» всегда толчея — там и садитесь.

Столько правил! Точно не на метро едешь, а отправляешься в лес — пробираешься по опасным джунглям. Что делать обязательно, а чего нельзя ни в коем случае…

— Вот еще случай вспомнил, — сказал первый полицейский. — На «Брод-ченнел» кассу сожгли, а на «Форест-парквэй» в прошлом году вышло вот что: шесть парней попытались убить одного. Всей бандой навалились. Мы им помешали. Тогда они попробовали поджечь станцию «коктейлями Молотова». Но мы им опять не позволили.

Мой приятель-полицейский — рост метр девяносто, вес сто двадцать семь кило, — носит бронежилет, всегда имеет при себе револьвер 38-го калибра (в кобуре под мышкой), а также рацию, газовый баллончик и кастет. Ходит он при этом в штатском, а не в форме.

Забавно, что однажды какой-то мальчишка — рост метр шестьдесят, вес шестьдесят кило — попытался его ограбить. Полицейский сидел на скамье в вагоне.

Юнец ударил его по лицу и сказал: «Гони деньги», а затем нецензурно пригрозил. Мой приятель поднялся со скамьи, но грабитель не струсил, а все равно пытался его бить, твердя: «Отдавай деньги».

Совет

Мой приятель достал револьвер, показал свой значок и сказал: «Полиция, вы арестованы». «Я пошутил!»

— завопил парнишка, но отпираться было поздно.

Попытавшись вообразить, как кто-то пытается напасть на этого вооруженного до зубов исполина, я рассмеялся.

А мой приятель сказал: «Правило номер один для подземки. Знаешь, что это за правило? — он покосился в оба конца платформы на „Флашинг-авеню“, на старуху, на мусульманина, на ручей, на таблички, измаранные вандалами.

— Правило номер один: на метро ездить только в крайних случаях».

Источник: https://litra.info/book/po-relsam-poperek-kontinentov-vse-chetyre-storony-kniga-1/page-44.html

Пол Теру

2002
Издательство: Иностранка
Серия: Иллюминатор

С о д е р ж а н и е: Теру Пол. Коулун Тонг

Теру Пол. Моя другая жизнь

Пол Теру – Серия: Travel Series (2 книги)

2008
Издательство: Логос, Европейские издания
Серия: Travel Series

С о д е р ж а н и е:
Пол Теру. Вокруг королевства и вдоль империи

Пол Теру. По рельсам, поперек континентов

Пол Теру – Отель “Гонолулу”

2005
Издательство: Эксмо
Серия: Серия: Коллекция XX+I

С о д е р ж а н и е:
Отель “Гонолулу”

Пол Теру – Старый патагонский экспресс

2012
Издательство: Астрель, Полиграфиздат<\p>

С о д е р ж а н и е:
Старый патагонский экспресс

Пол Теру – Чикагская петля

2011
Издательство: АСТ, Астрель<\p>

Читайте также:  Хочешь изменить мир – начни с себя

С о д е р ж а н и е:
Чикагская петля

Библиография

Уолдо / Waldo (1967) Fong And The Indians (1968) Murder In Mount Holly (1969) Girls At Play (1971) Jungle Lovers Sinning With Annie (1972) Saint Jack (1973) The Black House (1974) Семейный арсенал / The Family Arsenal (1976) The Consul’s File Picture Palace (1978) A Christmas Card London Snow World’s End (1980) The Mosquito Coast (1981) The London Embassy (сборник рассказов, 1982) Half Moon Street (1984) Doctor Slaughter (1984) O-Zone (1986) The White Man’s Burden My Secret History (1989) Chicago Loop (1990) Millroy The Magician (1993) Моя другая жизнь / My Other Life (1996) Коулун Тонг / Kowloon Tong Отель Гонолулу / Hotel Honolulu Stranger At The Palazzo D’Oro (сборник рассказов) Blinding Light (2006)

The Elephanta Suite (трилогия, 2007)<\p>

Экранизации

Улица полумесяца / Half Moon Street – США 1986 по роману “Доктор Слотер”
Берег Москитов | Mosquito Coast, The – США 1986

Китайская шкатулка / Chinese box – США 1997

Биография

Американский писатель, лауреат многих литературных премий, особенно знаменит своими книгами, посвященными многочисленным путешествиям.

Родился 10 апреля 1941 года в городе Медфорд, Массачусетс в семье католиков. Теру учился в Медфордской средней школе, а затем продолжил образование в Университете штата Мэн, в Ороно (1959-60) и Университете штата Массачусетс, Амхерсте, где он получил степень бакалавра по английскому языку в 1963 году.

После этого он присоединился к Корпусу Мира в качестве преподавателя и достаточно долгий период своего времени и творчества посвятил Африке (в основном, Уганде). Затем он переехал в Сингапур.

После двух лет преподавания в Национальном университете Сингапура, осел в Великобритании, сначала в Дорсете, а затем в южном Лондоне с женой и двумя маленькими детьми.

Первый роман Waldo (1967) был опубликован во время пребывания Пола Теру в Уганде и оказался относительно удачным. В течении последующих лет было выпущено еще несколько книг.

http://www.livelib.ru/

Источник: http://bookinistic.narod.ru/sovr_engl/usa_t/teru.htm

По рельсам, поперек континентов, Пол Теру

Издательство: Логос, Европейские издания<\p>

ISBN: 9785987970195

Год: 2008

Череда неподражаемых путешествий “превосходного писателя и туриста-по-случаю”, взрывающих монотонность преодоления пространств (от Лондона до Ханоя (“Великий железнодорожный базар”), через Бостон в Патагонию (“Старый Патагонский экспресс”) и далее) страстью к встрече с неповторимо случайным. “Великолепно! Способность Теру брать на абордаж отдаленнейшие уголки Земли не может не восхищать. Его описания просто заставляют сорваться с места и либо отправляться самолетом в Стамбул, либо поездом в Пномпень, либо пешком в Белфаст… Особо подкупает его неповторимое умение придать своему рассказу о путешествии какую-то сновидческую тональность, дать почувствовать через повествование подспудное дыхание теней и духов места”.

Пико Айер Обо всём этом и не только в книге По рельсам, поперек континентов (Пол Теру)

Рецензии Отзывы Цитаты Где купить

  • Эти книги могут быть Вам интересны

Союз еврейских полисменов

Дверь

Кола Брюньон

Маленький принц. Планета людей

Зарегистрируйтесь, чтобы получать персональные рекомендации

  • Рецензии (0)
  • Написать рецензию

Рецензий на «По рельсам, поперек континентов» пока нет. Уже прочитали? Напишите рецензию первым

  • Отзывы (0)
  • Оставить свой отзыв

Отзывов о «По рельсам, поперек континентов» пока нет. Оставьте отзыв первым

  • Цитаты (0)
  • Добавить цитату

Цитат из «По рельсам, поперек континентов» пока нет. Добавьте цитату первым


Случайная цитата из произведений писателя:
«Люди часто называют шуткой то, что делают самозабвенно и искренне» (Пол Теру) Книгу «По рельсам, поперек континентов» Пол Теру можно приобрести или скачать: в 2 магазинах по цене от 84 до 228 руб.

  • Объявления
  • Разместить объявление

Предложений от участников по этой книге пока нет. Хотите обменяться, взять почитать или подарить? Добавьте объявление первым!<\p>

  • Читали (5)
  • Хотят прочесть (3)

В прокат вышла американская версия пьесы Антона Павловича Чехова “Чайка”. Режиссёр…

Театр «Зазеркалье» встречает весенние школьные каникулы премьерой мюзикла «Белый Клык». У каждого…

Осторожно, здесь много слов. Но Вам понравится. Увидев тему на март, “Нежитеведение”…

Обратите внимание

Автором апреля выбрана Маргарет Этвуд и пока до начала месяца есть еще несколько дней, вы можете…

0.78998613357544==(61)

– Персональные рекомендации; – Регулярные конкурсы и розыгрыши книг и других призов; – Своя онлайн библиотека; – Обмен мнениями и тематические сообщества; – Личные блоги о книгах и не только; – Рейтинги и тематические подборки; – Более миллиона книг в каталоге! зарегистрироваться на проекте
<\p>

Источник: https://bookmix.ru/book.phtml?id=161472

Пол Теру – По рельсам, поперек континентов. Все четыре стороны. книга 1

Вначале я собирался добраться до Вьетнама, доехать по железной дороге до Ханоя, а оттуда замкнуть петлю через Китай, Монголию и Советский Союз. При ближайшем рассмотрении большая часть намеченного маршрута оказалась неудобной с практической точки зрения или недоступной для простых смертных.

В китайском посольстве просто бросили трубку, когда я сказал, что мне нужна виза для поездки по Китаю по железной дороге. Это было в 1972-м. Мне пришлось ждать четырнадцать лет, прежде чем я смог совершить путешествие, описанное в моей книге «На „Железном петухе“».

Затем я обнаружил, что в Белуджистане идет война, и нашел другую дорогу — через Афганистан. Решил включить в маршрут Японию и всю Транссибирскую магистраль. Мне было все равно, куда ехать, лишь бы это были государства Азии, которые соглашались дать мне визу и располагали хоть одной железнодорожной веткой.

Я заранее предвкушал, как буду ехать под мерный стук колес, с каждой пересадкой попадая в новую страну.

Параллельно я дописывал роман «Черный дом» — вещь сумрачную и серьезную, действие которой происходило в английской деревне, — и мечтал, чтобы в моей следующей книге сияло солнце. Когда я вручал рукопись своему английскому издателю, маршрут поездки был уже выбран.

Издатель пригласил меня на ленч. Я пришел. Еще до того, как мы успели приступить к еде, он заговорил о том, что «Черный дом» ему совсем не понравился. — Он испортит вам репутацию — так сформулировал он свою мысль. — А вот ваши путевые очерки я хотел бы выпустить.

(Я уже сообщил ему, что подписал договор на путевые очерки со своим американским издательством). — Что ж, если вы издадите роман, я дам вам и путевые очерки, — сказал я. — Хорошо, издам я ваш роман, раз вы мне руки выкручиваете, — сказал он. Это была последняя капля.

Я почувствовал, что больше не могу сотрудничать с этим человеком.

Упустив меня из своих лап — в конце концов, дорого ли я ему обходился? — он сделался посмешищем в профессиональных кругах. Но это случилось позже.

Важно

Когда я думаю о своей первой книге путевых очерков — «Большом железнодорожном базаре» — мне вспоминаются скорее обстоятельства написания, чем ее содержание.

Мне страшно не хотелось расставаться с женой и детьми — они остались в Лондоне, я никогда еще не путешествовал со столь конкретной целью, выплаченный мне в счет авторских отчислений аванс, при всей его мизерности, тяготил совесть, а друзья-писатели — тяжелые на подъем англичане — в большинстве своем насмехались над моей затеей. За всеми этими переживаниями мне было недосуг тревожиться о деталях самого путешествия, хотя мое сердце ныло от эмоциональной и физической боли, неотступного предчувствия беды: ощущения, что мне не вернуться живым.

У меня смолоду было чувство — собственно, оно не оставляет меня до сих пор, — что причиной моей кончины станет, так сказать, свидание в Самарре[3]: отправлюсь за тридевять земель, терпя страшные неудобства и влезая в непосильные расходы, чтобы именно там найти свою смерть.

Если я предпочту сидеть дома, пировать и выпивать в свое удовольствие в окружении родных и близких, мне ничего не сделается — доживу до ста лет.

Но, разумеется, я обязательно попрусь куда-то к черту на кулички, и очень скоро на каком-нибудь заграничном поле появится кусок земли, который по справедливости можно будет считать частицей моего родного города Медфорда, штат Массачусетс.

А погибну я, как мне представлялось, по дурацкой оплошности, совсем как монах и мистик Томас Мертон[4], который, двадцать пять лет прожив в тихом монастыре в Кентукки, отправился в путь, посетил, помимо других стран, Сингапур (в то время, пока там жил я сам) и еще через неделю нечаянно лишил себя жизни, дотронувшись до оголенного провода вентилятора в Бангкоке. Такой долгий путь, столько тягот, — и все для того, чтобы щелкнуть сломанным выключателем в каком-то паршивом отеле!

Я покинул Лондон 19 сентября 1973 года, под серым небом, простуженный. Жена помахала мне с перрона. И почти сразу же у меня появилось ощущение, что моя затея — полный идиотизм. Я сам не понимал, во что ввязался.

На душе у меня скребли кошки, и, чтобы приободриться и внушить себе, будто я действительно занят делом, я начал вести пространные записи. Каждый день, с самого отъезда до момента возвращения в Англию спустя четыре месяца, я заносил в блокнот все, что видел и слышал. Блокнотов набралась целая стопка.

Совет

Я записывал разговоры, отличительные черточки людей, мест и поездов, занятные детали и факты, даже мысли о книгах, которые я тем временем читал. Некоторые из этих книг в бумажных обложках: «Изгнанники» Джойса, рассказы Чехова, «Молчание» Сюсаку Эндо и другие — я до сих пор храню.

Их форзацы и поля испещрены мелкими, как муравьиные следы, заметками, которые я дополнял, перенося в большие блокноты. Писал я всегда в прошедшем времени.

Эта поездка и запечатлена в «Большом железнодорожном базаре». Способ путешествовать и манера описания стали для меня испытанным методом работы, от которого я не отказался и в других путевых очерках. Некоторых людей я назвал другими именами, оберегая от последствий огласки, но много подлинных сохранил.

Форму книги я нащупал далеко не сразу — просто не знал, как строить композицию. В конце концов просто сделал стержнем мое путешествие по железной дороге с пересадками с поезда на поезд. Мне не доводилось читать ничего похожего на книгу, которую я писал. Это одновременно тревожило и обнадеживало.

Работа над текстом заняла столько же времени, сколько длилась сама поездка, — четыре месяца.

Это было семнадцать лет назад. Книга до сих пор переиздается и пользуется популярностью. Иногда думают, что это единственная книга, которую я написал за всю свою жизнь (тогда я взрываюсь), или что это лучшее мое произведение (тоже неправда).

По-моему, «Старый патагонский экспресс» написан более раскованно, в «Королевстве у моря» больше юмора и глубже знание темы, а в «Железном петухе» я оказался прозорливее. Например, в «Большом железнодорожном базаре» я проезжал через югославский город Ниш.

В книге я о нем упомянул, но что это за город такой, выяснить поленился. И вот недавно мне попался путеводитель по Югославии из серии «Блу гид», из которого я почерпнул, что в Нише родился император Константин.

Обратите внимание

Дочитав до фразы: «Хотя Ниш нельзя назвать приятным городом, в нем имеется несколько интересных памятников», я смекнул, отчего не задержался в Нише.

Я рад, что судьба моего «Железнодорожного базара» (озаглавленного по названию улицы в индийском городе Канпур[5]) и остальных моих книг о путешествиях сложилась счастливо. Работая над первой книгой, я еще не сознавал, что каждое путешествие уникально. Моя книга — о моей поездке: не о вашей, не о чьей-то еще.

Сопровождай меня всю дорогу спутник, который вел бы свои заметки, его книга получилась бы иной. Собственно, так вообще устроена жизнь.

Меня, как и борхесовского Иренео Фунеса, нервирует тот факт, что «собака, увиденная в три четырнадцать (в профиль) почему-то зовется так же, что и собака, увиденная в три пятнадцать (в фас)».

Источник: https://nice-books.ru/books/prikljuchenija/puteshestvija-i-geografija/page-2-27048-pol-teru-po-relsam-poperek-kontinentov-vse-chetyre.html

Ссылка на основную публикацию